УЛИЦА СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

Я сдержала обещание, данное Фернандесу, и в воскресенье отправилась на улицу Святого Георгия. Была пасха. Над городом стоял колокольный звон. Празднично одетые люди толкались у церквей. Извилистыми переулками я дошла до улицы, на которой жили парава-ныряльщики. Она была узкая и длинная. Беленые стены небольших аккуратных домиков, крытых черепицей, казались ослепительными в лучах яркого солнца. Улица Святого Георгия была очень похожа на португальскую деревню. И только хижины, крытые пальмовыми листьями, напоминали о тропиках. Вдоль улицы были растянуты рыболовные сети. Около сетей сидели женщины и чинили их. Потом я узнала, что уход за сетями помимо домашних забот — главная обязанность женщин-парава. Босоногие ребятишки, поднимая пыль, носились из одного конца улицы в другой. Они проводили меня к дому Фернандеса.
Фернандес жил вместе с матерью и младшими братьями и сестрами. Я вошла в низкую дверь, створки которой доходили только до половины дверного проема. В доме кроме маленькой проходной комнаты, выходившей прямо на улицу, была еще одна, большая, где жило все семейство. Во внутреннем дворике, огороженном каменной стеной, помещались кухня и несколько темных каморок-кладовых. Несмотря на явную бедность, было чисто и уютно. Меня усадили на топчан-кровать, и мы начали неторопливый разговор. Не прошло и десяти минут, как в тесный двор набилось много народу. Пришедшие были как на подбор — высокие, статные, с хорошо развитыми торсами. В поведении этих людей, в обращении друг с другом была приветливость, мягкость и доброта. Вслед за взрослыми в дом проскользнули дети. Они посапывали и переминались с ноги на ногу.
Вошел человек, с которым ныряльщики почтительно поздоровались и дали ему место около стены.
— Это саммати, — сказал Фернандес.
Саммати Невис Попалрайя — грузноватый, полный человек. На вид ему лет сорок с небольшим.
Я спросила, что обозначает слово «саммати», и Попалрайя обстоятельно объяснил, что саммати существуют издавна, они владеют каное, иногда двумя или тремя, организуют людей на лов и отвечают за них. Если ныряльщик берет деньги у ростовщика, саммати дает поручительство, что ныряльщик вернет деньги. Первый саммати имел долбленое каное. Предки парава плавали на таких. Они уходили в дальние моря к далеким островам, и на каждом каное был свой саммати. Должность саммати наследственная, она передается от отца к сыну. Теперь, если у ныряльщика есть деньги и он может купить каное, он тоже становится саммати.
— И много долгов у ныряльщиков?
— Да нет, не очень, — отводит в сторону глаза саммати.
— Это неправда, — бросается к нему Фернандес. — Мэм, у нас очень много долгов. Мы всю жизнь в долгах. Посмотрите на наших женщин и детей. Только в сезон ловли жемчуга и чанка они могут есть досыта. А сезон кончается — и мы живем впроголодь. Правда, департамент перед началом лова выдает нам аванс. Ну, а остальное время что нам делать? Мы идем к ростовщику. Три процента годовых — это самый божеский процент, но на деле всегда получается больше.
— Пусть мадонна покарает меня, если он неправ, — слышу я знакомый голос. Это Педро. — Парава всегда в нужде. Мы ныряем в сезон с раннего утра каждый день. А что нам остается? Опять нужда. Видно, достаем со дна океана нужду, а не жемчуг и чанк.
«Рожденная ветром, воздухом, молнией и светом жемчужная раковина, рожденная золотом да защитит нас от нужды», — вспоминаю я слова ведического гимна, которые читал толстый жрец в сокровищнице храма.
— Посмотрите на наших детей. Они худы и слабы. Мы не можем дать им еды вдоволь. А саммати не лучше ростовщиков. Мы всегда им почему-то должны.
— Уймись, Педро, — советует кто-то.
— Пусть саммати сам расскажет, — горячится ныряльщик. — Рассказывай, Невис.
Голос Попалрайя становится глуховатым и бесцветным.
Да, он забирает себе две трети денег, вырученных ныряльщиками за продажу чанка. В прошлую субботу его ныряльщики достали двести раковин. Сто пятьдесят из них были оценены, пятьдесят были маленькие, и их снова пустили в океан. Получили семьдесят рупий пятьдесят пайс. Саммати взял себе сорок семь рупий, остальные отдал ныряльщикам.
— А ныряльщиков у него десять, — снова вмешивается Педро. — Теперь посчитайте, сколько они заработали за день. По две рупии с небольшим. А ты, саммати, получил за прошлый сезон тысячу двести рупий!
— Слушай, Педро, — говорит Попалрайя, — ты всегда слишком много болтал. Я трачу каждую неделю пять-десять рупий на починку каное. Тебе это ясно?
— Невис, мне все ясно. Ты всегда умел хорошо говорить. Но меня-то ты не проведешь. — Несколько человек оттирают Педро от саммати.
— Вы не поверите, мэм, — продолжает Попалрайя, — как трудно быть саммати. Многие из нас тоже в долгах. С ловлей чанка легче. Правительство нас субсидирует. Но и тут много забот. Надо присутствовать при продаже, все оформить. Ведь департамент имеет дело только с саммати, а не с простыми ныряльщиками. Когда нет лова жемчуга или чанка, мы занимаемся рыболовством. И тут посредники и скупщики рыбы садятся саммати на шею.
— А саммати на шею нам, — не унимается Педро.
Но Попалрайя не удостаивает его и взглядом. — Чтобы начать рыболовный сезон, мне надо тысячу рупий. Я иду к посреднику. Многие из них тоже парава. Посредник дает мне деньги, и я обязан зарегистрировать собственное каное на его имя. Я должен продавать весь улов только ему. А он назначает свою цену.
— А какая часть улова принадлежит вам, саммати?
— Две трети, — и скашивает опасливо глаз где сидит Педро.
— Вот, все ясно, — не удерживается тот. Голос саммати вновь обретает былую твердость.
— Это традиция. Так было при наших предках. Так будет всегда, пока существуют саммати.
Попалрайя поднимается и важно направляется к выходу. Но у самых дверей поворачивается:
— А ты, Педро, еще пожалеешь о сегодняшнем дне.
— Я не твой ныряльщик!
— Это неважно, — говорит саммати и с силой распахивает створки двери.
Боевой дух в Педро угасает, он замолкает, и задумчиво-серьезное выражение появляется у него на лице.
Я узнаю, что ныряльщик за сезон получает не более пятисот рупий. Почти каждый из них должен своему саммати минимум сто пятьдесят-двести рупий. Священники и миссионеры тоже стараются урвать свое из этого скудного заработка.
При англичанах ныряльщики сами приносили раковины в церковь: одни в португальскую миссию, другие в иезуитскую. За это святые отцы дарили каждому ныряльщику по свече, которые ставили у изголовья больных. Эта традиция существует и сейчас, только теперь в миссии и церкви несут деньги, часто последние. Покровительство мадонны надо оплачивать. Упитанные отцы-иезуиты в длиннополых рясах шныряют по улице Святого Георгия. Они хорошо знакомы с материальным положением своей паствы. От их всепроникающего взора ничего не укрывается. Если ныряльщик не принесет денег, они придут за ними сами.
— Работа наша опасная, — вступает в разговор кто-то. — За нее мы иногда расплачиваемся жизнью.
Все оживляются.
— Помните Петиа Фернандо? У него было пятеро детей и последняя дочь родилась в тот день, когда акула укусила Петиа за спину. Каное были далеко в море, и никто не смог помочь ему. Петиа истек кровью, и его доставили на берег мертвым.
— А Мариан Фернандо? Был такой веселый парень. Мы ему все говорим: «женись, женись», — а он только смеется. Нырнул и напоролся на рыбу-дьявола. Прожил потом совсем немного. Священник не успел прочесть даже отходной молитвы. Хорошо, что не женился, а то бы одной вдовой было больше. Мать его очень убивалась. Хороший был парень.
— А Патрик Маравайяр? Глубже его никто не нырял. А однажды нырнул на двадцать метров, да так там и остался. Никак поднять его на поверхность не могли, а когда подняли, все уже было кончено.
— А помните... — но в это время легкие створки двери распахнулись, и на пороге показался высокий крепкий человек в домотканой рубахе и белом дхоти.
— А вот наконец и Чалиа.
— Фернандо, покажи мэм, за какое место тебя укусила акула.
Чалиа охотно повернулся ко мне спиной, и Педро оттянул ему дхоти. Ниже спины шел длинный страшный шрам. Шрам был белый и четко выделялся неровными краями на темном теле. Такой же шрам пересекал бедро.
— А теперь расскажи, как это случилось,
Чалиа Фернандо не заставил просить себя дважды.
...В тот год был удачный лов чанка. Ныряльщики старались не пропустить ни одного дня. Их было десять ныряльщиков на каное и два тхондаи, которые регулировали веревки с грузом. Вышли в океан на рассвете ясного погожего дня. Дул попутный ветер, и океан был спокоен. В марте часто бывают такие дни. Каное взяло курс на юго-восток от Тутикорина. Саммати рассчитывали прийти на чанковую банку к десяти часам, а к двенадцати закончить лов, потому что к этому времени на отмелях собираются стаи акул. На банку прибыли вовремя. Вокруг царило затишье и ничего, казалось, не предвещало беды. На каное спустили парус, саммати дал знак, и все хором прочитали молитву. Тхондаи стали распутывать веревки.
Первые пять ныряльщиков прыгнули в воду. Через минуту пять голов показались на поверхности. Ныряльщики принесли в сетках крупные раковины чанка. Банка была богатая. С другими пятью Чалиа Фернандо прыгнул за борт и нащупал ногами камень. Натянутая веревка прочно удерживала грузило у ступней. Он продел большие пальцы ног в кольца, ввинченные в камень, и снова прочел молитву. Потом трижды глубоко вдохнул, задержал воздух и дал сигнал тхондаи. Тот ослабил веревку, и Чалиа быстро стал погружаться. Под водой тело охватила привычная прохлада. В голубовато-зеленом тумане искрились солнечные лучи. Чалиа уходил все глубже, стремясь скорей коснуться пятками дна. Пятки — самое уязвимое место. По ним нередко акула находит ныряльщика. Темный цвет тела служит хорошей маскировкой. А вот пятки светлые и четко выделяются. «Еще метров десять», — подумал Чалиа. Сдавило уши, но он сглотнул и боль прошла.
Стайка цветных тропических рыб испуганно шарахнулась в сторону. Наконец камень мягко ударился о дно и поднял облачко взбаламученного песка. Он освободил ноги от груза, дернул веревку, давая сигнал тхондаи, и камень медленно поплыл вверх. Чалиа выпустил через нос немного воздуха, и сверкающие пузырьки его устремились вслед за камнем. Здесь, на дне, было сумрачно и все виделось как сквозь цветной туман. Глаза щипала соленая океанская вода. Он разглядел узкую песчаную полосу банки. Кусты белых и красных кораллов выступали из зеленой мглы. У самого лица проплыли радужно прозрачные зонтики медуз.
Чалиа вспомнил, что несколько лет назад этими медузами кишели чанковые отмели и нырять было невозможно. Они хуже, чем акулы. От акулы можно уйти. А через сплошной слой медуз ныряльщику не пробиться. Раковин не было видно. Он поплыл совсем низко над дном, иногда касаясь его руками. Воздух уже был на исходе. Чуть ломило виски и громче стучало сердце. Но без раковин нельзя возвращаться — в доме уже два дня не было риса, и он забыл об опасностях, которые подстерегают ныряльщика под водой. А воздуха становилось все меньше. Чалиа почти физически ощущал, как сжимаются его легкие. В висках стучало, сердце билось часто, неровно, толчками.
То, что произошло в следующий момент, он запомнил на всю жизнь. Теперь часто ночами ему снится один и тот же сон: сумеречная мгла океанского дна, две раковины на песке, за которыми он потянулся, тень чего-то огромного, надвигающегося на него, и этот нестерпимо отчетливый звук щелкнувших акульих зубов. Он понял, что акула его выследила и надо немедленно уходить на поверхность. Раковины остались лежать на песке. Он уперся ногами в дно и сильно оттолкнулся. Акула бросилась за ним. Теперь он ясно разглядел ее гигантское мускулистое тело. Совсем близко увидел пасть, усеянную крупными острыми зубами. Воздух почти кончился. До поверхности оставалось не более трех метров. Чалиа уже видел лучи солнца, проходившие сквозь толщу зеленой воды.
С каное заметили разыгравшуюся трагедию, сбросили веревку, но он сообразил, что если сейчас выйдет на поверхность, акула легко его возьмет. Чалиа напряг мускулы, увернулся от акулы и снова ушел на глубину. Он чувствовал, что задыхается. Перед глазами заплясали разноцветные круги. Мускулы рук и ног вдруг обмякли и уже не подчинялись ему. Акула с открытой пастью торпедировала его справа. Последним усилием воли, уже теряя сознание, он сделал резкий рывок в сторону. Акульи зубы успели полоснуть его по бедру. Из рваной раны хлынула кровь. Все вокруг стало красным. «Теперь конец, — мелькнуло в затухающем сознании, — акула почуяла кровь».
И уже ни о чем не думая, он рванулся к поверхности. Яркий солнечный свет ослепил его. Живительный воздух наполнил легкие, сжатые режущей болью. В двадцати футах от него качалось на волнах каное. Там суетились люди, тхондаи размахивал веревкой. Но звука голосов он не слышал. Теперь акула бросилась на него слева. Не давая себе ясного отчета в том, что он делает, Чалиа захватил левой рукой это ненавистное тело. Он ощутил шершавую, как наждачная бумага, поверхность акульей кожи. Хвост акулы поднял фонтан брызг перед лицом, ее пасть находилась у его спины. Борьба продолжалась десятые доли секунды. Но они спасли ему жизнь.
Каное стремительно, на веслах, приближалось к месту схватки. Акула рванулась, и он почувствовал обжигающую боль в левом боку. Как во сне он увидел летящий к нему конец веревки, судорожно вцепился в него. Его потянули в каное, и в последний момент зубы акулы полоснули Чалиа ниже спины, но в это время несколько рук подхватили его. Он упал на дно каное; скамьи и борта окрасились кровью. Мир для него снова наполнился звуками. Своими головными повязками ныряльщики остановили ему кровь. Другие каное спешили к месту происшествия.
Рассвирепевшая акула ходила вокруг каное, но саммати настаивали на продолжении лова. Ныряльщики отказывались. «Мадонна спасла Чалиа Фернандо, — говорили они, — а спасет ли она нас, еще неизвестно».
Каное вернулось в Тутикорин. Фернандо потерял много крови, рваные раны заживали медленно. Он не мог больше нырять в тот сезон. Пришлось занимать деньги у ростовщика.
— От одной акулы ушел, к другой попал. И теперь уж надолго, — смеется Чалиа.
— Фернандо весь меченый. Покажи свою спину. — Чалиа стаскивает рубашку. На широкой спине еще один шрам.
— Он ныряет с пяти лет — говорит Фернандес.
— Да все мы начинаем приблизительно с такого возраста, — вступает в разговор молчавший до сих пор старик. — У нас мальчишки восьми лет уже ныряют на три-четыре метра.
— Ну, а здоровье как?
— Что ж здоровье? Почти все мы после тридцати пяти-сорока лет плохо видим: соленая вода выедает глаза.
И глохнем тоже. Вода давит на уши, и они не выдерживают.
— А после пятидесяти ревматизм, — вставляет кто-то. — Вода внизу холодная. Простужаемся.
Я сама заметила, что у ныряльщиков, которым перевалило за пятьдесят, распухшие суставы.
Становится темно. Мне надо уходить. Небо над океаном обложено тучами. В черных тучах багровые отблески зарниц. Где-то над океаном бушуют грозы.
Я с сомнением смотрю на небо.
— Погода не испортится завтра?
— Нет, — отвечают мне сразу несколько голосов, — завтра будет ясно. Пойдем на лов.